cerino
02.09.2009, 23:03
Krótki Film o Zabijaniu (Polska, 1987)
Маленькая смерть собаки.
Маленькая смерть птицы.
Нормальные размеры
Человеческой смерти.
(И. Бродский, ‘Критерии’)
Reżyseria: Krzysztof Kieślowski
Scenariusz: Krzysztof Piesiewicz, Krzysztof Kieślowski
Operator: Sławomir Idziak
Muzyka: Zbigniew Preisner
U rołah: Mirosław Baka (Jacek), Krzysztof Globisz (Piotr), Jan Tesarz (Taksówkarz), Zbigniew Zapasiewicz, Barbara Dziekan Vajda, Aleksander Bednarz, Jerzy Zass, Zdzisław Tobiasz, Artur Barciś, Krystyna Janda, Olgierd Łukaszewicz
Muzyka w wykonaniu WOSPRiTV w Katowicach pod dyrekcją Zdzisława Szostaka; w filmie wykorzystano piosenkę ‘Opowiem ci o lwie’ sł. W. Chotomska muz. W. Korcz w wykonaniu Reprezentacyjnego Zespołu ZHP ‘Gawęda’ pod kier. A. Kieruzalskiego
Здесь нет противоречий. Есть только единение жизни и смерти, оставляющее повторимый и повторяемый рисунок мира, как гусеница трактора вгрызается в землю своими зубами и вылепливает борозду. Этот фильм, на мой взгляд, как одно из классических толкований темы преступления и наказания, раскрывает ее достаточно полно с позиции каждого из участников и без лишнего морализаторства напоминает, что событиям свойственно менять не цвет, но оттенок под воздействием такого явления как человеческий фактор.
Жанр: киноповесть со вкусом неоромантического реализма
Экспозиция – Варшава, 1986, затем 1987 год. Три главных действующих лица впервые предстают перед нами в проекции состояний, в которых они окажутся ближе к концу повествования. Жертва – с ведрами воды и в резиновых сапогах, – и упокоится она так же, в грязи на илистом берегу. Убийца – за решеткой входной двери в кинотеатр. Защитник – в ожидании заседания аттестационной комиссии, в сомнениях и неопределенности. Три самостоятельных и непохожих характера рисуются выпукло и ясно, через множество сопутствующих деталей. Будущий убитый, которого-то при ближайшем рассмотрении и жертвой не назовешь; Вальдемар Риньковский терпеть не может ни людей, ни животных, считая их фальшивыми, зато до блеска начищает свой автомобиль и регулярно выигрывает в лотерею, - мизантроп и педант, в худшем смысле этого слова, презирающий всех кроме себя. Последний, кого он видит в жизни, Яцек Лазер любит детей и свою мать, что, впрочем, никоим образом не влияет на стремление юноши удовлетворить свое эго и утвердится в нем за счет других. И, наконец, адвокат – благополучный искренний мальчик, наивный и по-своему мудрый, с твердой верой в торжество справедливости, которая – вера – и помогает и мешает ему жить. Разность этих людей как будто притягивает их. Они движутся параллельно и криволинейно во времени и пространстве, то удаляясь, то приближаясь друг к другу. Даже закуривают одновременно. Накануне кульминации первой части фильма почти сталкиваются физически. Яцек и Пиотр в одной забегаловке, далее Яцек и Вальдемар в салоне одной машины. С этого момента прекращаются недосказанности и естественный закономерный исход, как и его результат очевиден. Больше – неизбежен.
Вторая часть, вырезая полный скучными и процессуальными подробностями год, начинается безо всякого перехода. Тут уже встречаем другой, равно литературный и кинематографический прием, - раскрыть предисторию, вернуться к исходникам, рассказать о точках влияния для переосмысления всего увиденного дотоле. Последний разговор между приговоренным и его бывшим защитником, бесконечно долгий но все же и неизмеримо короткий, трудно назвать исповедью с полным правом. Хотя бы потому, что преступник вроде как и не раскаивается. Но очищает душу. Тем более странно – подчеркну, с логической, а не с человеческой точки зрения, - сочувствие и даже жалость юриста к субъекту, совершившему вполне обдуманное, заранее подготовленное, хоть и не без элементов случайности, убийство. Скажу даже: у-би-ва-ни-е. Доведенное, несмотря на все несуразности, до конца. Только человек, полный неуважения к чужой жизни и движимый обжигающим желанием обладать не своим, способен на подобный поступок чтобы произвести впечатление. Таким образом, он нарушает несколько заветов в одночасье – лишает жизни, крадет и питает свою гордыню. Меж тем, тщащийся оправдать разделяет нарушителя закона и то, что он сделал. И содеянное начинает жить отдельной жизнью, разрастается и съедает маленького съежившегося человечка, поглощает его без остатка и сплевывает ворох судебных протоколов. Но такое отношение совсем не отдает объективностью. Как к несмышленному ребенку или душевнобольному. Выходит, все простительно, стоит только отречься от натворенного, лишь примерив на себя достаточное оправдание. Да и может ли быть оправданием для новой жестокости косвенное обвинение себя в смерти младшей сестры? Глупо и неправдоподобно. Каждый отвечает за себя. А если смерть одного человека конвертируют в смерть другого – чего в этом больше, меры пресечения или меры предупреждения? На ум приходят сверхочевидные тезисы вроде ‘какою мерою…’ и ‘…по вере вашей’. Равно как и ‘зуб за зуб’. Кшиштоф Кислевский наверняка хотел придать всему этому своебразный христианский налет. Но, вполне декоративный, без религиозного фанатизма. Скорее речь идет о приеме зеркального преломления субстанций. Опять таки, и антидеяние и вершение (как понятно, второй кульминационный момент) заняли, каждое в свое время, не долее десяти минут и вполне могут быть сравнимы и связаны ‘одною веревкой’. Хотя первый эпизод и походил более на моноспектакль ‘с реквизитом’, построенный по схеме импровизации вокруг центрального стержня, а второй – на сцену из классической трагедии, сыгранную по всем канонам академического театра.
- Какова, по вашему мнению, роль предупреждения преступности?
- Это, как правило, воздействие наказания не на осужденного, а на других, чтобы они не оказались на его месте. Это воздействие осужденного. А точнее воздействие осужденного на других. Появление страха, паники. Неоправданное ужесточение наказания, не только мне, кажется неоправданным.
- Не могли бы Вы это подтвердить словами какого-нибудь авторитета, классика.
- Со времен Каина ни одно наказание не улучшило мир, и не удержало его от преступления. Назвать автора?
- Не нужно.
В картине использован ряд несловесных ярких этюдов-абзацев. Например, ‘кат’, то бишь, палач-аптекарь, который готовит место казни с такой обстоятельностью, будто смешивает микстуру по строгому рецепту. Обстоятельность довольно буднична – ‘кто-то ведь должен это делать’. Данному фильму вообще не идет мистика. Он прост и повествователен. Тем неуместнее выглядит появление в кадре некоего субъекта, обозванного в титрах młody mężczyzna, по задумке режиссера то ли вестника судьбы, то ли черт знает кого еще. Натыкается камера на него дважды – аккурат перед криминальным эпизодом и перед казнью. Это единственный задуманный минус, не считая непреднамеренного. В сцене, когда полумертвого водителя перетаскивают с одного сиденья на другое у него попеременно оказываются голыми сначала правая нога, затем левая, и потом опять правая. Хотя и без объяснений понятно, что в это время ему было недосуг переодевать носки. Кстати, мне так и не удалось определить марку пресловутого такси, лишь разглядеть помпезное название модели – POLONEZ 1500. И, снова кстати, не пойму, почему ‘короткий’, восемьдесят две минуты – вполне длинно. Но это все не так важно. Главное – атмосфера, созданию которой изрядно помогает музыка. Рояльно-скрипичные экзерсисы в тональности ми-минор порядка что-то вроде соль²-фа#²-соль²-ми² – си¹-ми²-соль² – фа#²-ми²-фа#²-ре#² ну и дальше по тексту фразы с вариациями. Разрастаясь в очередной раз, она грамотно и точно обрамляет финальную сцену. Именно такую, которая должна быть. И закономерно своему характеру плачущий человек, приехавший именно туда, куда должен был приехать, сообщает свое отчаяние окружающему миру одной только позой и линией губ. Его эмоции совершенно понятны; и совсем необязательно додумывать его мысли о том, как ему существовать дальше, если вот так всегда, на что опираться, как оградить сына, совсем недавно рожденного в мир, полный не только неожиданной жестокости, но и жестокости ожидаемой, и даже превозносимой. И так же совершенно понятно: в итоге он придет, остановится и смириться с мыслью, что необходимо жить ради долга, перед собой, человечеством вцелом и отдельными его единицами и ради той самой справедливости, которая так крепко испытала его веру в нее. Потому что если уж все уходит, непременно остается долг. Как сухой остаток, прилипший ко дну. Тремя словами, друзья мои, имею честь рекомендовать – ОХК, – ну просто Очень Хорошее Кино.
Oźenka: 8/10
Маленькая смерть собаки.
Маленькая смерть птицы.
Нормальные размеры
Человеческой смерти.
(И. Бродский, ‘Критерии’)
Reżyseria: Krzysztof Kieślowski
Scenariusz: Krzysztof Piesiewicz, Krzysztof Kieślowski
Operator: Sławomir Idziak
Muzyka: Zbigniew Preisner
U rołah: Mirosław Baka (Jacek), Krzysztof Globisz (Piotr), Jan Tesarz (Taksówkarz), Zbigniew Zapasiewicz, Barbara Dziekan Vajda, Aleksander Bednarz, Jerzy Zass, Zdzisław Tobiasz, Artur Barciś, Krystyna Janda, Olgierd Łukaszewicz
Muzyka w wykonaniu WOSPRiTV w Katowicach pod dyrekcją Zdzisława Szostaka; w filmie wykorzystano piosenkę ‘Opowiem ci o lwie’ sł. W. Chotomska muz. W. Korcz w wykonaniu Reprezentacyjnego Zespołu ZHP ‘Gawęda’ pod kier. A. Kieruzalskiego
Здесь нет противоречий. Есть только единение жизни и смерти, оставляющее повторимый и повторяемый рисунок мира, как гусеница трактора вгрызается в землю своими зубами и вылепливает борозду. Этот фильм, на мой взгляд, как одно из классических толкований темы преступления и наказания, раскрывает ее достаточно полно с позиции каждого из участников и без лишнего морализаторства напоминает, что событиям свойственно менять не цвет, но оттенок под воздействием такого явления как человеческий фактор.
Жанр: киноповесть со вкусом неоромантического реализма
Экспозиция – Варшава, 1986, затем 1987 год. Три главных действующих лица впервые предстают перед нами в проекции состояний, в которых они окажутся ближе к концу повествования. Жертва – с ведрами воды и в резиновых сапогах, – и упокоится она так же, в грязи на илистом берегу. Убийца – за решеткой входной двери в кинотеатр. Защитник – в ожидании заседания аттестационной комиссии, в сомнениях и неопределенности. Три самостоятельных и непохожих характера рисуются выпукло и ясно, через множество сопутствующих деталей. Будущий убитый, которого-то при ближайшем рассмотрении и жертвой не назовешь; Вальдемар Риньковский терпеть не может ни людей, ни животных, считая их фальшивыми, зато до блеска начищает свой автомобиль и регулярно выигрывает в лотерею, - мизантроп и педант, в худшем смысле этого слова, презирающий всех кроме себя. Последний, кого он видит в жизни, Яцек Лазер любит детей и свою мать, что, впрочем, никоим образом не влияет на стремление юноши удовлетворить свое эго и утвердится в нем за счет других. И, наконец, адвокат – благополучный искренний мальчик, наивный и по-своему мудрый, с твердой верой в торжество справедливости, которая – вера – и помогает и мешает ему жить. Разность этих людей как будто притягивает их. Они движутся параллельно и криволинейно во времени и пространстве, то удаляясь, то приближаясь друг к другу. Даже закуривают одновременно. Накануне кульминации первой части фильма почти сталкиваются физически. Яцек и Пиотр в одной забегаловке, далее Яцек и Вальдемар в салоне одной машины. С этого момента прекращаются недосказанности и естественный закономерный исход, как и его результат очевиден. Больше – неизбежен.
Вторая часть, вырезая полный скучными и процессуальными подробностями год, начинается безо всякого перехода. Тут уже встречаем другой, равно литературный и кинематографический прием, - раскрыть предисторию, вернуться к исходникам, рассказать о точках влияния для переосмысления всего увиденного дотоле. Последний разговор между приговоренным и его бывшим защитником, бесконечно долгий но все же и неизмеримо короткий, трудно назвать исповедью с полным правом. Хотя бы потому, что преступник вроде как и не раскаивается. Но очищает душу. Тем более странно – подчеркну, с логической, а не с человеческой точки зрения, - сочувствие и даже жалость юриста к субъекту, совершившему вполне обдуманное, заранее подготовленное, хоть и не без элементов случайности, убийство. Скажу даже: у-би-ва-ни-е. Доведенное, несмотря на все несуразности, до конца. Только человек, полный неуважения к чужой жизни и движимый обжигающим желанием обладать не своим, способен на подобный поступок чтобы произвести впечатление. Таким образом, он нарушает несколько заветов в одночасье – лишает жизни, крадет и питает свою гордыню. Меж тем, тщащийся оправдать разделяет нарушителя закона и то, что он сделал. И содеянное начинает жить отдельной жизнью, разрастается и съедает маленького съежившегося человечка, поглощает его без остатка и сплевывает ворох судебных протоколов. Но такое отношение совсем не отдает объективностью. Как к несмышленному ребенку или душевнобольному. Выходит, все простительно, стоит только отречься от натворенного, лишь примерив на себя достаточное оправдание. Да и может ли быть оправданием для новой жестокости косвенное обвинение себя в смерти младшей сестры? Глупо и неправдоподобно. Каждый отвечает за себя. А если смерть одного человека конвертируют в смерть другого – чего в этом больше, меры пресечения или меры предупреждения? На ум приходят сверхочевидные тезисы вроде ‘какою мерою…’ и ‘…по вере вашей’. Равно как и ‘зуб за зуб’. Кшиштоф Кислевский наверняка хотел придать всему этому своебразный христианский налет. Но, вполне декоративный, без религиозного фанатизма. Скорее речь идет о приеме зеркального преломления субстанций. Опять таки, и антидеяние и вершение (как понятно, второй кульминационный момент) заняли, каждое в свое время, не долее десяти минут и вполне могут быть сравнимы и связаны ‘одною веревкой’. Хотя первый эпизод и походил более на моноспектакль ‘с реквизитом’, построенный по схеме импровизации вокруг центрального стержня, а второй – на сцену из классической трагедии, сыгранную по всем канонам академического театра.
- Какова, по вашему мнению, роль предупреждения преступности?
- Это, как правило, воздействие наказания не на осужденного, а на других, чтобы они не оказались на его месте. Это воздействие осужденного. А точнее воздействие осужденного на других. Появление страха, паники. Неоправданное ужесточение наказания, не только мне, кажется неоправданным.
- Не могли бы Вы это подтвердить словами какого-нибудь авторитета, классика.
- Со времен Каина ни одно наказание не улучшило мир, и не удержало его от преступления. Назвать автора?
- Не нужно.
В картине использован ряд несловесных ярких этюдов-абзацев. Например, ‘кат’, то бишь, палач-аптекарь, который готовит место казни с такой обстоятельностью, будто смешивает микстуру по строгому рецепту. Обстоятельность довольно буднична – ‘кто-то ведь должен это делать’. Данному фильму вообще не идет мистика. Он прост и повествователен. Тем неуместнее выглядит появление в кадре некоего субъекта, обозванного в титрах młody mężczyzna, по задумке режиссера то ли вестника судьбы, то ли черт знает кого еще. Натыкается камера на него дважды – аккурат перед криминальным эпизодом и перед казнью. Это единственный задуманный минус, не считая непреднамеренного. В сцене, когда полумертвого водителя перетаскивают с одного сиденья на другое у него попеременно оказываются голыми сначала правая нога, затем левая, и потом опять правая. Хотя и без объяснений понятно, что в это время ему было недосуг переодевать носки. Кстати, мне так и не удалось определить марку пресловутого такси, лишь разглядеть помпезное название модели – POLONEZ 1500. И, снова кстати, не пойму, почему ‘короткий’, восемьдесят две минуты – вполне длинно. Но это все не так важно. Главное – атмосфера, созданию которой изрядно помогает музыка. Рояльно-скрипичные экзерсисы в тональности ми-минор порядка что-то вроде соль²-фа#²-соль²-ми² – си¹-ми²-соль² – фа#²-ми²-фа#²-ре#² ну и дальше по тексту фразы с вариациями. Разрастаясь в очередной раз, она грамотно и точно обрамляет финальную сцену. Именно такую, которая должна быть. И закономерно своему характеру плачущий человек, приехавший именно туда, куда должен был приехать, сообщает свое отчаяние окружающему миру одной только позой и линией губ. Его эмоции совершенно понятны; и совсем необязательно додумывать его мысли о том, как ему существовать дальше, если вот так всегда, на что опираться, как оградить сына, совсем недавно рожденного в мир, полный не только неожиданной жестокости, но и жестокости ожидаемой, и даже превозносимой. И так же совершенно понятно: в итоге он придет, остановится и смириться с мыслью, что необходимо жить ради долга, перед собой, человечеством вцелом и отдельными его единицами и ради той самой справедливости, которая так крепко испытала его веру в нее. Потому что если уж все уходит, непременно остается долг. Как сухой остаток, прилипший ко дну. Тремя словами, друзья мои, имею честь рекомендовать – ОХК, – ну просто Очень Хорошее Кино.
Oźenka: 8/10